— Отворяй ворота! — громко стукнув чугунным кольцом в калитку, прокричал великовозрастный детина. Ветер терзал полы его длинного кафтана, которые то и дело отирали заляпанные грязью голенища. — Негоже государевым посыльным на дворе дожидаться.

— Сейчас, родимые, — послышался из-за стены голос монахини-вратницы. — С обедни уже дожидаемся. Как вчерась государь-батюшка весточку послал, так и ждем вас, глаз не сомкнем.

По-особенному ярок был нынешний грозник.

А потому к Стожару относились с особой почтительностью: едва вспыхнет звезда, как мужи, сняв шапку, отвешивают глубокий поклон, опасаясь, что она сорвется с черного покрова неба и свалится неразумному за шиворот. Вот тогда непременно жди беды: либо задавит насмерть, либо возгорится упавшая звезда и спалит дотла избу.

Детина глянул на небо, отыскал звезду Стожар и, мысленно попросив удачи в необычном деле, прикрикнул на возничего:

— Чего застыл? Али особой милости дожидаешься? Въезжай в монастырь!

— Но, пошла! — поторопил кобылу совсем юный возничий, и каптана,

— Игумен-то где? — окликнул вратницу детина. — Сказано ему было, чтоб у порога встречал и поклон отбивал до самой земли. Не каждый день такая гостья жалует!

— Здесь я, батюшка. — Владыка признал в детине конюшего.

— Смотри у меня! — на всякий случай погрозил боярин. — Сам хочу взглянуть, где твоя гостья жить будет. Показывай келью.

— Как скажешь, Иван Федорович. Как только государь наш Василий Иванович гонца с известием прислал, так мы сразу для матушки место подобрали. Подле меня жить будет, — пообещал игумен, — а я-то уж присмотрю за государыней. А вы, монахини, Соломониду Юрьевну под руки ведите.

Игумен поднял фонарь, тот полыхнул яркой зарницей и осветил дорогу в мурованную